Блюмфельд

На днях меня попросили помочь для одной религиозной общины подготовить сценарий на один библейский сюжет и каково было мое удивление, что предлагаемый сюжет являлся притчей о блудном сыне. Притча о блудном сыне всегда ассоциировалась у меня с картиной Рембранта. Однако меня попросили, после определенной проповеди, основной удар сценария сделать на скитаниях блудного сына. Сцена возмущения старшего брата была убрана, а затем собственно и персонаж старшего брата совершенно исчез. Объяснялось это тем, что актеров мало. Зато были введены 3 свиньи, которых должны играть люди. Целых 3 роли! Я усомнился в рациональности, мол, лучше оставить старшего сына и убрать 3 свиней, чем наоборот, но мне объяснили, что со свиньями смешнее. Смешнее, и трагичнее падение блудного сына – решил я.
- Эта притча для меня всегда была притчей о прощении, – сказал я.
- Нет, – ответили мне – этот сын ушел от Него. Решил жить своей жизнью. Глупец хотел сам нести ответственность за себя. Но уйдя от Него он пал так низко, что еда свиней стала для него мечтой, – ответили мне.

Здесь я хотел бы попытаться рассмотреть как патриархальное общество реконструирует само себя и “блудного сына”.

Мое мнение состоит в том, что когда в обществе назревает столь сильное противоречие, достигающие уровня политического напряжения, обозначенные противостоящие силы начинают обретать лицо. Возникают два героя, противопоставленных друг другу. И такими персонажами в патриархальном обществе являются Отец и Блудный сын. Поскольку представительские функции отданы Отцу в таком обществе, то и притчу нам рассказывает Отец…

1.1. Образ Отца. Мир Отца спокоен, гармоничен и беззаботен:

Всю свою жизнь Ты тяжко трудился, все жертвовал детям, и прежде всего мне, благодаря чему я «жил припеваючи», располагал полной свободой изучать что хотел, не имел никаких забот о пропитании, а значит, и вообще забот… (Ф.Кафка. Письмо отцу)

Культ труда Отца – Отец много работает:

это Человек, который никогда не спит. Он днем и ночью пишет и хочет, лишь бы мы все были не такими, как есть, а другими. (Роа Бастос. Я, Верховный)

Я вспоминаю Твои замечания, которые оставили в моем мозгу настоящие борозды: «А я семи лет от роду ходил с тележкой по деревням», «Мы все спали в одной комнате», «Мы были счастливы, когда имели картошку», «Из — за нехватки зимней одежды у меня годами были на ногах открытые раны», «Я был мальчиком, когда меня отдали в Пизек в лавку», «Из дома я ничего не получал, даже во время военной службы, я сам посылал деньги домой»…(Ф.Кафка. Письмо отцу)

Мир Отца – есть точка отсчета, неподвижная, постоянная, подобно картине на стене, на которой изображен умиротворенный пейзаж. Сюда мы возвращаемся, чтобы отвлечься от мирских забот…

Как бы то ни было, но даже тогда, когда бричка моя подъезжала к крыльцу этого домика, душа принимала удивительно приятное и спокойное состояние; лошади весело подкатывали под крыльцо, кучер преспокойно слезал с козел и набивал трубку, как будто бы он приезжал в собственный дом свой; самый лай, который поднимали флегматические барбосы, бровки и жучки, был приятен моим ушам. Но более всего мне нравились самые владетели этих скромных уголков, старички, старушки, заботливо выходившие навстречу… (Н. Гоголь. Старосветские помещики)

Мир Отца полон идиллии. Этот мир замкнут и вполне довольствуется самим собою

Пульхерия Ивановна для меня была занимательнее всего тогда, когда подводила гостя к закуске.
— Вот это, — говорила она, снимая пробку с графина, — водка, настоянная на деревий и шалфей. Если у кого болят лопатки или поясница, то очень помогает. Вот это на золототысячник: если в ушах звенит и по лицу лишаи делаются, то очень помогает. А вот эта — перегнанная на персиковые косточки; вот возьмите рюмку, какой прекрасный запах
После этого такой перечет следовал и другим графинам, всегда почти имевшим какие-нибудь целебные свойства. Нагрузивши гостя всею этою аптекою, она подводила его ко множеству стоявших тарелок.
— Вот это грибки с чебрецом! это с гвоздиками и волошскими орехами! Солить их выучила меня туркеня Вот эти грибки с смородинным листом и мушкатным орехом! А вот это большие травянки: я их еще в первый раз отваривала в уксусе А вот это пирожки! это пирожки с сыром! это с урдою! а вот это те, которые Афанасий Иванович очень любит, с капустою и гречневою кашею.
— Да, — прибавлял Афанасий Иванович, — я их очень люблю; они мягкие и немножко кисленькие (Н. Гоголь. Старосветские помещики)

— Нет, маменька, и не от этого. А было божье благословение — вот отчего. Я помню, однажды папенька из саду яблоко апорт принес, так все даже удивились: на тарелке нельзя было уместить.
— Этого не помню. Вообще знаю, что были яблоки хорошие, а чтобы такие были, в тарелку величиной, — этого не помню. Вот карася в двадцать фунтов в дубровинском пруде в ту коронацию изловили — это точно, что было.
— И караси и фрукты — все тогда крупное было. Я помню, арбузы Иван-садовник выводил — вот какие!
Иудушка сначала оттопыривает руки, потом скругляет их, причем делает вид, что никак не может обхватить.
— Бывали и арбузы. Арбузы, скажу тебе, друг мой, к году бывают. Иной год их и много, и они хороши, другой год и немного и невкусные, а в третий год и совсем ничего нет. Ну, и то еще надо сказать: что где поведется. Вон у Григорья Александрыча, в Хлебникове, ничего не родилось — ни ягод, ни фруктов, ничего. Одни дыни. Только уж и дыни бывали!
— Стало быть, ему на дыни милость божья была! (Салтыков-Щедрин. Господа Головлевы)

“Божий” мир Отца, в котором каждому дано свое место и каждое событие здесь имеет объяснение.

1.2. Образ Блудного сына. За границами мира Отца наступает тьма, блуд, бессмыслица. Вспомним роман “Господа Головлевы” – сыновья Иудушки плохо кончили – один сын застрелился, другой отправлен на каторгу.

— Ах, детки, детки! — говорит он, — и жаль вас, и хотелось бы приласкать да приголубить вас, да, видно, нечего делать — не судьба! Сами вы от родителей бежите, свои у вас завелись друзья-приятели, которые дороже для вас и отца с матерью. (Салтыков-Щедрин. Господа Головлевы)

Сын усомнился в мире Отца и уходит, забрав свою долю. С этого момента он становится блудным – отошедшим от “праведного” пути, он скитается в потемках, в мире нестабильности и разврата “гад гада блудит, гад и будет” (племянницы Иудушки в романе “Господа Головлевы” ассоциировались с блудницами).

… нужно было бы вырваться из дома (при условии, что нашлось бы достаточно решимости и силы для этого и мать со своей стороны не противодействовала бы своими средствами). Но этого Ты вовсе не хотел. Ты назвал бы это неблагодарностью, сумасбродством, непослушанием, предательством, сумасшествием…Бежать от Тебя — значило бы бежать и от семьи, даже от матери… (Ф.Кафка. Письмо отцу)

Предательство сына в том, что он решил жить самостоятельно. Предательство в том, что он помыслил такое существование. Как же так? Отец работает не покладая рук, недосыпает ради улучшения социальной ситуации детей. Созданы все необходимые условия для того, чтобы возвращались дети. А этот “недобрый сын” помыслил “свободу”.

1.3. Наказание и прощение.

Никогда я не позволял! Он мне в то время написал: хочу, папа, жениться на Лидочке. Понимаешь: «хочу», а не «прошу позволения». Ну, и я ему ответил: коли хочешь жениться, так женись, я препятствовать не могу! Только всего и было (Салтыков-Щедрин. Господа Головлевы)

Теперь за Отцом и Блудным сыном закрепляются такие ярлыки как мир спокойствия/ мир суеты, тишина/ шум, основательность/ поспешность, статичность / блуждание. Машина Отца работает по отношению к сыну: Отец дозволяет, Отец отвечает, Отец осуждает, Отец прощает, Отец наказывает. Машина Сына работает только по отношению к себе: сын решает (для себя), сын блуждает, сын понимает, осознает, каится – это такая бесконечная саморефлексия.

Сын кидается в пучину неизвестности, в мир полный чудовищ, опасности и трудных препятствий. Через этот опыт Сын должен понять, что его бунт оборачивается трагедией для него самого – он падает, падает так низко, что питается со свиньями. Осмыслив бунт как бессмысленность, как “бес попутал”, он возвращается к Отцу, чтобы хоть немного прикоснуться к миру Отца.
Отец всегда рад своему сыну, потому что он Отец (такова аксиома). И Отец отделяет плевла от зерен, “беса” от сына, воду от ребенка, бандитов от народа, глупость от искренности. Отец всегда открыт искренности, но глупость он порицает, “беса” он наказывает (“я тебя породил, я тебя и убью”).

С нежностью и со скорбью Отец принимает кающегося Сына. Это момент святой гармонии, после тяжелого испытания машина Отца прощает, а машина Сына каится. В этой гармонии уже есть прецедент, но от этого Любовь их должна быть сильнее…